За разговором он придвинул к огромному станку, на который было натянуто полотно, передвижной прибор для ультразвукового исследования и склонился над его экраном.

Реставратор замолчал.

Он молчал еще несколько минут, и это молчание становилось все более напряженным, все более тягостным. Воздух в комнате словно наэлектризовался.

— В чем дело, Дмитрий? — хранительница почувствовала его волнение и шагнула ближе. —Что-то не так?

— Не так, — Старыгин отступил в сторону, вынул из брючного кармана белоснежный платок и вытер пальцы. — Очень даже не так.., взгляните сами…

В это время дверь комнаты распахнулась, и в нее колобочком вкатился кругленький седенький старичок с младенчески розовым лицом и длинными, лихо закрученными усами. Он взволнованно сжимал маленькие ручки, на его лице было выражение радостного предвкушения, какое бывает у детей накануне праздника.

— Где она, Анечка? Дайте мне на нее взглянуть!

— Иван Филаретович! — хранительница повернулась к вошедшему. — Позвонили бы заранее, я бы встретила вас…

Иван Филаретович Крестовоздвиженский, занимавший пост главного хранителя голландской живописи до нее, был для Агнессы Игоревны высочайшим авторитетом.

— Что ты, Анечка, — он ласково улыбнулся и достал круглые очки в металлической оправе. Я вполне еще могу самостоятельно перемещаться.., тем более в такой день.., самый счастливый день моей жизни.., день, когда я увижу эту картину…

Воздев очки, на нос, старичок подкатился к картине, потом отступил назад, чтобы окинуть ее взглядом, и снова приблизился.

— Очаровательно, — проговорил он наконец, с некоторым разочарованием в голосе. — Очень хорошая копия! Но где же подлинный Рембрандт?

— Копия? — как эхо повторила Агнесса Игоревна. — Почему копия? Это подлинник…